Священное море: Славное море – священный Байкал. Текст русской народной песни на стихи Дмитрия Давыдова «Славное море – священный Байкал»

Разное

Содержание

«Славное море, священный Байкал», песня | ИРКИПЕДИЯ

«Славное море, священный Байкал» своеобразный гимн озера Байкал песня, положенная на стихотворение Дмитрия Павловича Давыдова «Думы беглеца на Байкале». Текст песни претерпел существенные изменения, автор музыки не известен, поэтому песня считается народной.

Автор

В 1858 году петербургская газета «Золотое руно» опубликовала стихотворение смотрителя Верхнеудинского уездного училища Дмитрия Давыдова «Думы беглеца на Байкале». Вскоре оно было положено на музыку, авторами которой считаются заключенные с нерчинских рудников, и стало своеобразным гимном озера Байкал. В процессе «обкатки» из оригинального текста Давыдова были убраны длинноты, неудачные рифмы — поэтому, в итоге, песня «Славное Море, Священный Байкал» стала считаться народной.

В Иркутск Дмитрий Давыдов приехал в восемнадцать лет — сдавать экстерном экзамены за гимназию.

Он показал блестящие знания и получил звание учителя. Математический дар давал право поступления в столичный университет, но Дмитрия манили глухие сибирские края. Поэт в записках напишет: «Я посвятил себя занятию, к которому чувствовал призвание и, смею думать, усилия мои к распространению грамотности, смягчению нравов и развитию умов моих воспитанников не остались без последствий».

Восемь лет Дмитрий учительствовал в Кяхте. Пограничный городок в ту пору процветал, здесь скрещивались торговые пути, останавливались путешественники и богатые купцы. Местная интеллигенция издавала рукописный журнал «Кяхтинский литературный цветник» и газету «Кяхтинская стрекоза». Давыдов в этих изданиях публиковал свои первые поэтические опыты.

Сам Дмитрий Давыдов в газете «Золотое руно» так рассказывал о событиях, которые стали основой для его стихотворения:

«Беглецы из заводов и поселений с необыкновенной смелостью преодолевают естественные препятствия в дороге. Они идут через хребты гор, через болота, переплывают огромные реки на каком-нибудь обломке дерева, и были случаи, что они рисковали переплыть Байкал в бочках, которые иногда находят на берегах моря, в которых обыкновенно рыболовы солят омулей».

Известность

После выхода в Петербурге первого поэтического сборника Давыдова он стал известен далеко за пределами России. О байкальской одиссее каторжника просвещенная Европа впервые узнала в переводе Дюпре де Сен Мора «Славное море…». В книге «Образцы русской поэзии», переведенной на английский Джоном Баурингом, имя Давыдова стоит рядом с Жуковским, Крыловым и Пушкиным.

Текст

Стихотворение

Славное море — привольный Байкал,
Славный корабль — омулёвая бочка.
Ну, баргузин, пошевеливай вал,
Плыть молодцу недалечко!

 

Долго я звонкие цепи носил;

 

Худо мне было в норах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил;
Ожил я, волю почуя.

 

Шилка и Нерчинск не страшны теперь;

 

Горная стража меня не видала,
В дебрях не тронул прожорливый зверь,
Пуля стрелка — миновала.

 

Шел я и в ночь — и средь белого дня;

 

Близ городов я поглядывал зорко;
Хлебом кормили крестьянки меня,
Парни снабжали махоркой.

 

Весело я на сосновом бревне

 

Вплавь чрез глубокие реки пускался;
Мелкие речки встречалися мне —
Вброд через них пробирался.

 

У моря струсил немного беглец:

 

Берег обширен, а нет ни корыта;
Шёл я коргой — и пришёл наконец
К бочке, дресвою замытой.

 

Нечего думать, — бог счастье послал:

 

В этой посудине бык не утонет;
Труса достанет и на судне вал,
Смелого в бочке не тронет.

 

Тесно в ней было бы жить омулям;

 

Рыбки, утешьтесь моими словами:
Раз побывать в Акатуе бы вам —
В бочку полезли бы сами!

 

Четверо суток верчусь на волне;

 

Парусом служит армяк дыроватый,
Добрая лодка попалася мне, —
Лишь на ходу мешковата.

 

Близко виднеются горы и лес,

 

Буду спокойно скрываться под тенью;
Можно и тут погулять бы, да бес
Тянет к родному селенью.

 

Славное море — привольный Байкал,

 

Славный корабль — омулёвая бочка…
Ну, баргузин, пошевеливай вал:
Плыть молодцу недалёчко!

Песня

Славное море — священный Байкал,
Славный корабль — омулёвая бочка.
Эй, баргузин, пошевеливай вал,
Молодцу плыть недалечко.

 

Долго я тяжкие цепи носил,

 

Долго скитался в горах Акатуя;
Старый товарищ бежать пособил —
Ожил я, волю почуя.

 

Шилка и Нерчинск не страшны теперь,

 

Горная стража меня не поймала,
В дебрях не тронул прожорливый зверь,
Пуля стрелка — миновала.

 

Шёл я и в ночь, и средь белого дня,

 

Вкруг городов озираяся зорко,
Хлебом кормили крестьянки меня,
Парни снабжали махоркой.

 

Славное море — священный Байкал,

 

Славный мой парус — кафтан дыроватый,
Эй, баргузин, пошевеливай вал,
Слышатся грома раскаты.

Цитирование

названия:

  1. Международный конкурс детского и юношеского творчества «Славное море…»

  2. Газета «Славное море», г. Слюдянка Иркутской области.

строк текста песни:

  1. Михаил Афанасьевич Булгаков «Мастер и Маргарита», роман.

Автору «Славное море — священный Байкал» исполнилось 200 лет | Статьи

Сегодня, 23 сентября, автору песни Дмитрию Давыдову исполняется 200 лет. В свое время эту известную песню «Славное море — священный Байкал» считали народной.

Меньше чем через 5 лет после первой публикации, в 1858 году, песня «Думы беглеца на Байкале» была зафиксирована собирателями фольклора. Варианты песни записываются и сейчас. Как нередко бывает, эта песня еще при жизни автора была по-своему «отредактирована» народом. Текст сокращен более чем наполовину, из него исключены длинноты, неудачные строфы. Песня о славном море Байкале и ныне одна из самых любимых и распространенных народных песен, выдержавшая испытание временем.

История гимна
В селенгинской пойме Дмитрий сидел на песчаном берегу, заваленном омулевыми бочками и обрывками сетей, и в смрадном воздухе гниющей рыбы смотрел на Байкал, слушал рассказ старого бурята, как перебираются на другую сторону беглые каторжники в таких бочках с попутным баргузинским ветром. Давыдов слушал и представлял человека в бочке среди пляшущих по воде белых барашков.

Поэт писал: «Беглецы с необыкновенной смелостью преодолевают естественные препятствия в дороге. Они идут через хребты гор, через болота, переплывают огромные реки на каком-нибудь обломке дерева; и были примеры, что они рисковали переплывать Байкал в бочках, которые иногда находят на берегу моря, в которых обыкновенно рыболовы солят омулей».

Имя автора «Славного моря» известно и за пределами России. В Англии издана книга «Образцы русской поэзии». Переводчик Джон Бауринг включил «Славное море» Дмитрия Давыдова в этот сборник наряду со стихами Жуковского, Крылова и Пушкина.

Биография
Дмитрий Павлович Давыдов родился в городе Ачинск. Его отец, Павел Васильевич Давыдов, происходил из обедневших дворян Рязанской губернии и был родственником героя Отечественной войны 1812 года поэта-партизана Д. В. Давыдова. Павел Васильевич был командирован в Сибирь, чтобы исследовать «возможности соединения Енисея с Обью и для приучения инородцев к употреблению в пищу хлеба».

На пути в Сибирь, в г. Каинске, по мнению ряда исследователей (В. П. Трушкина, Н. Сухарчука, В. Андреева и других) у Павла Васильевича родился сын Дмитрий. Все детство Дмитрий провел в Ачинске. В 15 лет он поступает на службу канцеляристом в окружной суд Ачинска. После 3-х летней службы в 1829 году он поступает в иркутскую гимназию «кандидатом учительского знания». Тогда в иркутской гимназии велась подготовка учителей для уездных училищ, которые содержались как стипендиаты «за казенный кошт», то есть обучались бесплатно. Но «казеннокоштные» учащиеся после курса обучения должны были прослужить на учительских должностях не менее 8 лет.

В 1830 году Дмитрий Давыдов успешно выдержал экзамены на «кандидата учительского звания» и был направлен в Троицкосавск (г. Кяхту). Там началась его учительская деятельность, которая длилась 30 лет, в это время он публикует свои стихотворения в журнале «Кяхтинский литературный цветник» и газете «Кяхтинская стрекоза». Кяхта тогда процветала и была известна, как главный пункт торговли с Китаем – «ворота в Центральную Азию». В «песчаной Венеции», как называли иногда Кяхту, были почитатели российской словесности, творчества Пушкина, Крылова, Гоголя. В 1830 году Дмитрий Давыдов приступает к «сибирским романам в стихах», а в 1832 пишет роман «Наташа».

В 1833 году Давыдов переезжает в Якутск, где работал учителем второго класса уездного училища. В Якутске он принимает участие в Северо-Восточной сибирской экспедиции, организованной Российской Академией наук. В экспедиции он проводит ряд исследований, результаты которых хорошо принимает научное сообщество.

В Якутске Давыдов начал работу над поэмой «Покоренная Сибирь», главным действующим лицом которой стал Ермак. Работа над поэмой подходила к концу, когда в январе 1846 года случился пожар, уничтоживший дом, имущество и рукописи поэта. В августе 1846 года Даввыдов переезжает в Верхнеудинск ( г. Улан-Удэ). Годы жизни в Верхнеудинске были наиболее плодотворны и для литературного творчества Давыдова. До нас дошло двадцать одно произведение поэта, включая оставшиеся в рукописи два романа в стихах. 17 стихотворений при жизни поэта были опубликованы в различных газетах того времени, большинство, в том числе «Славное море», в петербургском еженедельнике «Золотое руно».

В 1859 году в Верхнеудинске была опубликовано его шутливо-сатирическая поэма «Шире гуйлгуху» или «Волшебная скамеечка», в этом же году он подает на имя военного губернатора Забайкальской области прошение об отставке, мотивируя свое решение необходимостью поправить здоровье и желанием заняться краеведением, изданием накопившихся краеведческих и литературных материалов. После отставки он подготовил к печати новый вариант поэмы «Покоренная Сибирь».

Давыдов намеревался переехать в европейскую часть России, но, как вспоминал он потом, «на пути в Россию болезнь внезапно поразила меня в Иркутске». Паралич рук и ног приковал его к постели на долгие 8 лет, он стал плохо видеть.

Поправившись, Давыдов берется за большую работу, «монографию», по его выражению, о Баргузинском крае. В январе 1870 года в Иркутске случилось наводнение. Вода залила и квартиру Давыдова на Харлампиевской улице (ныне ул. Горького). «Все вещи, книги, бумаги, физические и астрономические инструменты, все было захвачено страшным потоком», — писал потом Давыдов. Погибли все краеведческие материалы, подготовленный к печати второй вариант «Покоренной Сибири» и другие рукописи.

Несмотря на очередную, обрушившуюся на него беду, писатель продолжал работу и подготовил к изданию небольшую книгу стихов «Поэтические картины». К тому времени он почти полностью ослеп и диктовал стихи дочери. В 1871 году книга вышла в Иркутске. В 1879 году после страшного иркутского пожара, Давыдов с семьей переехал в Тобольск, где прожил до конца дней своих — 1888 года.

Славное море — священный Байкал

(Думы беглеца на Байкале)

Первоначальный вариант

Славное море — привольный Байкал.

Славный корабль — омулевая бочка.

Ну, баргузин, пошевеливай вал,

Плыть молодцу недалечко.

Долго я звонкие цепи носил:

Худо мне было в горах Акатуя.

Старый товарищ бежать пособил,

Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь:

Горная стража меня не видала,

В дебрях не тронул прожорливый зверь,

Пуля стрелка миновала.

Шел я и в ночь, и средь белого дня,

Близ городов я проглядывал зорко.

Хлебом кормили крестьянки меня,

Парни снабжали махоркой.

Весело я на сосновом бревне

Вплавь чрез глубокие реки пускался.

Мелкие речки встречалися мне —

Вброд через них пробирался.

У моря струсил немного беглец:

Берег обширен, а нет ни корыта.

Шел я каргой — и пришел наконец

К бочке, дресвою залитой.

Нечего думать — Бог счастья послал:

В этой посудине бык не утонет:

Труса достанет и на судне вал,

Смелого в бочке не тронет.

Тесно в ней бы жить омулям.

Рыбки, утешьтесь моими словами:

Раз побывать в Акатуе бы вам —

В бочку полезли бы сами.

Четверо суток верчусь на волне,

Парусом служит армяк дыроватый.

Добрая лодка попалася мне,

Лишь на ходу мешковата.

Близко виднеются горы и лес,

Буду спокойно скрываться за тенью,

Можно и тут погулять бы, да бес

Тянет к родному селенью.

Славное море — привольный Байкал,

Славный корабль — омулевая бочка…

Ну, баргузин, пошевеливай вал…

Плыть молодцу недалечко!

Информация с сайта министерство культуры Бурятии
Фотографии с сайта www.dickhunter.narod.ru

СЛАВНОЕ МОРЕ СИБИРИ: ГДЕ ЖИВУТ ЭВЕНКИ, ТОФАЛАРЫ И СОЙОТЫ

СЛАВНОЕ МОРЕ СИБИРИ: ГДЕ ЖИВУТ ЭВЕНКИ, ТОФАЛАРЫ И СОЙОТЫ

Что мы знаем о Байкале? Самое глубокое озеро в мире, в нем содержится пятая часть мировых запасов пресной воды, в него впадает 300 рек, а вытекает всего одна, объект Всемирного природного наследия ЮНЕСКО. А еще есть особый праздник – День Байкала.

Как славное море объединяет людей разных культур и национальностей и причем здесь Всероссийская перепись населения? Рассказывает сайт ВПН.

Если можно охарактеризовать Байкал одним словом, то это слово «уникальный»: уникальны его огромные размеры (по площади озеро превосходит некоторые европейские страны), уникальна рекордная – 1642 метров – глубина, уникальна прозрачная вода, которая просматривается вглубь на десятки метров, а также фауна, богатая видами, многие из которых нигде больше не встречаются.

В 1999 году для сохранения экологической системы озера был принят закон «Об охране озера Байкал», тогда же был учрежден День Байкала, который отмечается в первое воскресенье сентября. Ежегодно в этот время проводятся разные мероприятия: акции по уборке мусора с берегов, конференции, конкурсы, выставки работ художников и фотографов. Так Байкал объединяет тысячи людей – жителей Иркутской области, Республики Бурятия и других регионов России, которые стремятся внести свой вклад в сохранение славного моря. Поэтому День Байкала – это праздник культурного и национального многообразия нашей страны.

По данным Всероссийской переписи населения 2010 года, в Иркутской области проживало около 2,43 млн человек, в том числе 2,14 млн русских и 78 тыс. бурят. Численность коренных малочисленных народов, населяющих отдаленные районы региона – эвенков и тофаларов составляла, соответственно, 1272 и 678 человек. В Республике Бурятия во время последней переписи населения проживали 972 тыс. человек: 631 тыс. русских, 287 тыс. бурят, а также представители малочисленных народов: 3579 сойотов и 2974 эвенка.

Запланированная на октябрь – ноябрь 2021 года Всероссийская перепись населения актуализирует уже заметно устаревшие данные о национальном составе Байкальского региона. Эксперты уверены, что это послужит серьезным импульсом его развития.

В 2020 году в России всенародно обсудили и внесли уточнения в статьи Конституции, касающиеся культурной идентичности, истории народов, русского и других языков, напоминает главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН ИЭА, председатель комиссии по гармонизации межнациональных и межрелигиозных отношений Общественной палаты России Владимир Зорин.

«В анкетах предстоящей в октябре – ноябре переписи населения содержится 23 пункта. Все они имеют большое значение, но для России в целом и для Байкальского региона в частности, особое значение имеют вопросы, касающиеся национальности и языка. Необходимо понимать тенденции, которые переживают народы, населяющие нашу страну, чтобы государство могло обеспечить их этнокультурные интересы – те права, которые зафиксированы в Конституции», – подчеркнул он в беседе с Медиаофисом Всероссийской переписи населения.

Именно поэтому так много внимания уделяется переписи жителей труднодоступных и отдаленных территорий, в том числе населенных представителями коренных малочисленных народов. В Байкальском регионе это эвенки, тофалары и сойоты, по сей день ведущие традиционный образ жизни вдали от дорог и иных благ цивилизации. И до некоторых из них перепись уже дошла.

Например, в Иркутской области к труднодоступным районам отнесено 150 поселений, включая метеостанции и стоянки оленеводов. В августе перепись охватила 12 муниципалитетов региона. До некоторых поселений, например, Тофаларии в Нижнеудинском районе, переписчики добирались на вертолете. В Катангском районе к стойбищу оленеводов переписчики проехали на вездеходах путь в трое суток. До деревни Чанчур в Качугском районе пришлось еще три часа добираться по реке на лодке.

Всероссийскую перепись населения часто называют «мгновенной фотографией» страны, и очень важно, чтобы она отражала все ее национальное и культурное разнообразие.

«Перепись помогает оценить численность населения страны, уровень образования, жилищную ситуацию, миграционные тенденции и многое другое. Перепись создает возможности и накапливает данные для анализа макропроцессов, происходящих в социальной жизни, образовании и культуре», – резюмирует Владимир Зорин.

Всероссийская перепись населения пройдет с 15 октября по 14 ноября 2021 года с применением цифровых технологий. Главным нововведением предстоящей переписи станет возможность самостоятельного заполнения жителями России электронного переписного листа на портале госуслуг (Gosuslugi.ru). При обходе жилых помещений переписчики будут использовать планшеты со специальным программным обеспечением. Также переписаться можно будет на переписных участках, в том числе в помещениях многофункциональных центров оказания государственных и муниципальных услуг «Мои документы».

 

Медиаофис Всероссийской переписи населения

[email protected]rana2020.ru

www.strana2020.ru

+7 (495) 933-31-94

https://www.facebook.com/strana2020

https://vk.com/strana2020

https://ok.ru/strana2020

https://www.instagram.com/strana2020

youtube.com

Песня «Славное море, священный Байкал»: видео, слова песни | Казачья музыка

«Славное море, священный Байкал» — текст песни

Славное море, священный Байкал,
 Славный корабль, омулевая бочка,
 Эй, баргузин, пошевеливай вал, —
 Молодцу плыть недалечко.

 Долго я тяжкие цепи влачил,
 Долго бродил я в горах Акатуя,
 Старый товарищ бежать пособил,
 Ожил я, волю почуя.

 Шилка и Нерчинск не страшны теперь —
 Горная стража меня не поймала,
 В дебрях не тронул прожорливый зверь,
 Пуля стрелка миновала.

 Шел я и в ночь, и средь белого дня,
 Близ городов озирался я зорко,
 Хлебом кормили крестьянки меня,
 Парни снабжали махоркой.

 Славное море, священный Байкал,
 Славный мой парус — кафтан дыроватый.
 Эй, баргузин, пошевеливай вал, —
 Слышатся грома раскаты.

 

Песня посвящена сбежавшим с каторги преступникам и описывает некоторые особенности передвижения с помощью подручных плавсредств через крупные водные преграды. Бежавший из сибирской каторги заключенный переплывает Байкал на бочке из-под соленой рыбы, которую подобрал там же, на берегу озера. Видео песни «Славное море, священный Байкал» смотрите выше, здесь несколько слов об истории ее создания. Песня представляет собой переделанное и сокращенное стихотворение «Дума беглеца на Байкале», написанное литератором из Сибири Дмитрием Давыдовым. Стихи Давыдова были написаны в середине 19 века и опубликованы им в 1858 году в Петербургской еженедельной газете «Золотое руно». За считанные годы стихотворение было неизвестным композитором переложено на музыку, быстро стало народной песней и уже в 1863 его текст, теперь уже под названием «Славное море — священный Байкал» был напечатан в «Современнике» в статье «Арестанты в Сибири» как образец песенного творчества заключенных тюрем.

История популярности песни дает понять, что «Славное море, священный Байкал» любили беглые воры и разбойнички и на своих воровских сходках, а также в бытовой обстановке, пели ее с чувством, с толком, с расстановкой. Если говорить о массовости побегов из царских тюрем, история вопроса показывает: в 1863 году, на момент публикации песни «Славное море, священный Байкал», в тюрьмах и на каторгах Российской империи (территория СССР без Западной Украины + Финляндия и большая часть Польши) содержалось всего 88.000 человек. Соответственно, число бежавших не могло быть велико. Говоря об условиях содержания на каторге, стандартный (не усиленный) суточный паек заключенного был повыше, чем даже у ударника социалистического труда в СССР.

 

————

Don Kosaken Chor — Serge Jaroff (1962)

 

Business FM Санкт-Петербург — Славное море – Священный Байкал

Сегодня отправляемся на озеро Байкал — самое глубокое на планете, самое древнее, самое большое по площади на континенте и, конечно, одно из самых красивых в мире.

Первым русским путешественником, достигшим Байкала, был Курбат Афанасьевич Иванов. В 1643 году казачий отряд под его руководством добрался до западного побережья озера, прямо напротив острова Ольхон. Именно Курбат Иванов составил и первую схематичную карту — «Чертеж Байкалу и в Байкал падучим рекам и землицам». А обобщить сведения первопроходцев и дать более подробное описание красот Байкала удалось Николаю Спафарию, возглавившему в 1675 году русское посольство в Китае.

За Курбатом Ивановым последовал атаман Василий Колесников и, доплыв до северной оконечности озера, основал Верхнеангарский острог, который с тех пор стал перевалочным пунктом для путешествий в Забайкалье и на Дальний Восток. Одним из знаковых событий в освоении этих земель стало основание Яковом Похабовым Иркутского острога на правом берегу Ангары в 1661 году, а уже в 1686 году Иркутску, который по сути стал столицей Восточной Сибири, был пожалован статус города.

Зимние туры на закованный льдом и окруженный белоснежными горными вершинами «Байкал-батюшку», как с почтением называют озеро жители Прибайкалья, насыщенны и увлекательны: катание на коньках и на катере-хивусе с воздушной подушкой по бирюзовому льду, хаски-туры и туры на вездеходах или снегоходах, ледовый треккинг, горнолыжка и подледная рыбалка.

Чистый воздух, заповедная тайга и прозрачная вода – сама природа позаботилась о том, чтобы создать на Байкале все условия и для оздоровительного отдыха. Зарядившись энергией «Священного моря», можно отправиться в один из спа-курортов и искупаться в горячей целебной воде. Термальные ванны не только помогают справиться с различными заболеваниями, но и укрепляют иммунитет и нервную систему. Большой популярностью пользуются целебные воды Аршана, Жемчуга и Северобайкальские минеральные источники.

Михаил Булгаков | Главный роман | Музыкальные темы и поэзия в романе «Мастер и Маргарита»

«…Поплакав, барышня вдруг вздрогнула, истерически крикнула:

— Вот опять! — и неожиданно запела дрожащим сопрано:

— Славное море священный Байкал…

Курьер, показавшийся на лестнице, погрозил кому-то кулаком и запел вместе с барышней незвучным, тусклым баритоном:

— Славен корабль, омулевая бочка!..

К голосу курьера присоединились дальние голоса, хор начал разрастаться, и, наконец, песня загремела во всех углах филиала. В ближайшей комнате N 6, где помещался счетно-проверочный отдел, особенно выделялась чья-то мощная с хрипотцой октава.

Аккомпанировал хору усиливающийся треск телефонных аппаратов.

— Гей, Баргузин… пошевеливай вал!.. — орал курьер на лестнице.

Слезы текли по лицу девицы, она пыталась стиснуть зубы, но рот ее раскрывался сам собою, и она пела на октаву выше курьера:

— Молодцу быть недалечко!

Поражало безмолвных посетителей филиала то, что хористы, рассеянные в разных местах, пели очень складно, как будто весь хор стоял, не спуская глаз с невидимого дирижера». (гл. 17. Беспокойный день, «Мастер и Маргарита»)

В 17 главе «Мастера и Маргариты» сотрудники филиала комиссии по зрелищам и развлечениям облегченного типа в Ваганьковском переулке после визита одного из шайки Воланда начинают дружно петь известную песню каторжан «Славное море, священный Байкал». Она была очень популярна после революции. Текст близкого по смыслу стихотворения назывался «Дума беглеца на Байкале» и был написан в 1848 году жителем Верхнеудинска (ныне Улан-Удэ) Дмитрием Ивановичем Давыдовым. Буквально за десятилетие появились и стали хорошо известны его многочисленные музыкальные интерпретации, и полагают, что первыми создали музыкальное сопровождение неизвестные заключенные Нерчинских рудников, поэтому песня считается народной.

Дума беглеца на Байкале (стихотворение)

Думы беглеца на Байкале
Славное море — привольный Байкал,
Славный корабль — омулёвая бочка.
Ну, баргузин, пошевеливай вал,
Плыть молодцу недалёчко!

Долго я звонкие цепи носил;
Худо мне было в норах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил;
Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь;
Горная стража меня не видала,
В дебрях не тронул прожорливый зверь,
Пуля стрелка — миновала.

Шел я и в ночь — и средь белого дня;
Близ городов я поглядывал зорко;
Хлебом кормили крестьянки меня,
Парни снабжали махоркой.

Весело я на сосновом бревне
Вплавь чрез глубокие реки пускался;
Мелкие речки встречалися мне —
Вброд через них пробирался.

У моря струсил немного беглец:
Берег обширен, а нет ни корыта;
Шёл я коргой — и пришёл наконец
К бочке, дресвою замытой.

Нечего думать, — бог счастье послал:
В этой посудине бык не утонет;
Труса достанет и на судне вал,
Смелого в бочке не тронет.

Тесно в ней было бы жить омулям;
Рыбки, утешьтесь моими словами:
Раз побывать в Акатуе бы вам —
В бочку полезли бы сами!

Четверо суток верчусь на волне;
Парусом служит армяк дыроватый,
Добрая лодка попалася мне, —
Лишь на ходу мешковата.

Близко виднеются горы и лес,
Буду спокойно скрываться под тенью;
Можно и тут погулять бы, да бес
Тянет к родному селенью.

Славное море — привольный Байкал,
Славный корабль — омулёвая бочка…
Ну, баргузин, пошевеливай вал:
Плыть молодцу недалёчко!

Славное море, священный Байкал (песня)

Славное море — священный Байкал,
Славный корабль — омулевая бочка.
Эй, баргузин, пошевеливай вал,
Молодцу плыть недалечко.

Долго я звонкие цепи носил,
Долго бродил я в горах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил,
Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь,
Горная стража меня не поймала.
В дебрях не тронул прожорливый зверь,
Пуля стрелка миновала.

Шел я и в ночь, и средь белого дня,
Вкруг городов озираяся зорко,
Хлебом кормили крестьянки меня,
Парни снабжали махоркой.

Славное море — священный Байкал,
Славный мой парус — кафтан дыроватый.
Эй, баргузин, пошевеливай вал,
Слышатся бури раскаты.

Славное море — священный Байкал,
Славный корабль — омулевая бочка.
Эй, баргузин, пошевеливай вал,
Молодцу плыть недалечко.

Песня «Славное море, священный Байкал». Исполняет Омский хор. 1964 год 

Славное море — священный Байкал, или О видах современной ностальгии — Журнальный зал

или о видах современной ностальгии

Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!

М. Цветаева

 

 

Во сне я побывала в Раю, как ни странно, Раем оказалась родная Ясиноватая: кленовые аллеи, дубы, ивы… Сегодня ищу фото родных пенат в инете и плачу: тянет к истокам, старею…

Из рассказа современной эмигрантки

Нет, это не наша Родина,
Родина — где-то там.
Листья такие же, вроде бы
Так же летят к ногам,

Небо такое же светлое,
Так же бездонно оно,
Кажется — не на что сетовать,
Я и не сетую, но

Это не наша Родина,
Родина — далеко,
Родина — проворонена,
Спрятана под сукно.

Дальше! Как смерть Кащеева
Где-то на дне морском
Или на дне ущелия
Недосягаемом!

Дух в ностальгии плавится,
Прежде, чем он поймет:
Родина начинается
С выезда из нее.

 

 

Я прочитала это стихотворение живущего в Финляндии русского поэта Алексея Ланцова на конференции в милом и уютном российском городе Т., где я рассказывала о направлениях современной эмигрантской литературы и, в частности, об издающемся в Финляндии литературно-художественном журнале “Иные берега”. По вечной российской неразберихе мой доклад с первого места сместился на последнее, так что собранные для количества студентки-первокурсницы педфака уже утомились от обильной порции научной информации и, не стесняясь, погрузились в обсуждение насущных и важных девичьих проблем: в аудитории стояло мерное жужжание меццо-сопрановой тональности, разбавляемое всплесками приглушенных смешков. По правде сказать, я даже и не надеялась привлечь их внимание, но чудо тем не менее свершилось: на второй строфе гул затих, на третьей воцарилась тишина. После последней последовали дружные аплодисменты, которые я, увы, никак не могла передать автору, занесенному судьбой в провинциальный финский городок со смешным для русского уха названием Сало.

В перерыве резвые, еще не расставшиеся с детством барышни радостно разбежались пить чай и кофе, а за мою парту подсела положившая свою жизнь на изучение и преподавание русского языка старая армянка, тяжеловесная и грузная, с волосами, выкрашенными в красное-дерево-медь. Положив мне на запястье свою сухую, испещренную пигментными пятнами руку, она произнесла с неистребимым классическим восточным акцентом: “Спасибо! Спасибо вам за стихотворение!”, и ее темно-карий, переходящий в черноту взгляд медленно заблестел налившимися слезами. “Ну что вы!” — попыталась разбавить я атмосферу, но она не приняла моей этикетности, продолжая повторять свое настойчивое спасибо. На него, как на пароль, к нам подошла молоденькая аспирантка: тонкая, робкая и трепетная, как пугливая лань, чеченка с серо-зелеными глазами, странно выделявшимися на смуглом южном лице. “Да, — сказала она уже на совершенно чистом русском языке, без всяких примесей восточного произношения, — я тоже хотела сказать спасибо. Это так… Это правда…” Задохнувшись от смущения, она замолчала, не умея дальше высказать охвативших ее чувств, но, впрочем, нам троим и не надо было ничего друг другу объяснять. Мы понимали друг друга без слов, мы чувствовали нутром и кожей каждую строчку этих стихов, мы были избранными и отверженными, мы были гоями и изгоями, мы были мечеными, рыжими-рыжими-конопатыми среди уравновешенной и устойчивой массы темно- и светлорусоволосых братьев и сестриц, которых не носило по чужим местам, как перекати-поле, которые укорененно и традиционно жили-были на знакомой с детства земле: где родился, там и пригодился.

После конференции я отправилась к родственникам, живущим на другом конце города Т. Лихо промчавшись на маршрутке, смело и бесшабашно маневрировавшей по запруженным в час пик улицам, я высадилась на подсказанной отзывчивым и любознательным народом остановке и, перейдя через дорогу, внезапно оказалась на краю наполненной водами сентябрьских, октябрьских и ноябрьских дождей большой глубокой лужи, простиравшейся в начале улицы, носившей гордое имя великого русского литератора Белинского. Обойти лужу было весьма непросто, поскольку она расплескалась от одного конца узкой улочки до другого, а края ее были болотистыми и топкими, не укрепленными никакой асфальтовой поддержкой. Пришлось остановиться.

Я постояла на левом краю лужи пару минут и вроде бы наметила стратегию окольного пути, пойдя которым риск выпачкать в грязи новенькие темно-красные замшевые сапоги был, кажется, минимальным. Тем не менее я продолжала стоять: странное чувство постепенно овладевало мной, не давая спокойно и уверенно обойти лужу и постучаться в ворота дома, где меня уже давно ждали. Лужа волновала меня и притягивала, словно далекая Марсианская впадина или еще более далекая черная космическая дыра, и все же с ней было связано что-то до боли знакомое и свое, хоть пока и неузнаваемое, засыпанное пеплом прожитых лет. Это была непростая лужа, хитрая, как текст с подтекстом, как шкатулка с секретом, как набор расставленных в серванте среди посуды матрешек, которых я раскладывала в детстве по порядку. Шестеро сестриц были обычными деревенскими дуняшками и маруськами, смотревшими на меня блестяще-лупоглазыми недумающими очами, но вот последняя, седьмая, самая махонькая, была ни в сказке сказать ни пером описать — самой настоящей Василисой Премудрой, умницей-разумницей, знавшей ответы на самые заковыристые вопросы и загадки. “Ну, — требовательно обратилась я к ней, — не томи уже, скажи! Сколько мне тут еще топтаться?..” И малютка Василиса тут же откликнулась. “Что ж ты, — укоризненно покачала она головой, — где память-то растеряла? Совсем, что ль, все позабыла? Славное море — священный Байкал, — или не помнишь?” И тогда я вспомнила.

Лужа, у которой я томилась, была действительно связана со славным морем— священным Байкалом но не с тем настоящим, которого я до сих пор в глаза не видала, а с моим собственным, имевшимся лишь в моем личном распоряжении давным-давно: мое славное море — священный Байкал находилось в маленьком российском городе Р., где я родилась и выросла и из которого безжалостно уехала уж более пятнадцати лет назад, торопясь вырваться в настоящие столичные города, где жизнь бурлила, кипела и вихрилась событиями.

Городишко этот в те совершенно далекие и канувшие в лету брежневско-черненковско-андроповские времена был затюханным и занюханным. Да и потом, в перестройку и при диком капитализме, особо не менялся, оставаясь оплотом матерой российской провинции: село, подсоленное городскими приправами. В центре, напротив вокзала, стоял мощный стальной Ильич, сжимающий в левой руке любимую историческую кепку, а по окраинам, которые начинались со всех сторон буквально через две улицы, летом паслись привязанные к колышкам козы. В пять вечера по ведущему к городу Р. шоссе неторопливо и степенно шествовало довольно большое стадо коров, покачивавших раздутыми от поглощенной за долгий летний день травы боками. По-моему, был даже бык, потому что в красном платье попадаться стаду на глаза считалось опасным. И потом, коровы регулярно телились, значит, бык был точно.

Цивилизация во времена моего детства и отрочества затронула родной город Р. лишь вскользь и самую малость, так что основательно заасфальтированы в нем были лишь две улицы: центральная Ленина и врезавшаяся в ее основание под прямым углом Карла Маркса. Улица Энгельса в городке отсутствовала: вероятнее всего, асфальта на нее уже просто бы не хватило. Остальные улицы и переулки были заасфальтированы кое-как, отрывочно, сумбурно и так давно, что под ногами частых пешеходов и нечастых машин асфальт давно прохудился. Моя улица революционера Ухтомского, закрепившегося в местной истории по причине железнодорожной стачки, которую он активно и успешно организовывал в далеком 1905 году, не была исключением: асфальта там не было и в помине, а потому осенью и весной по ее природным изгибам, впадинам, углублениям, ямам и ямкам образовывались разного размера лужи и лужицы: большие, средние и малые, вдоль которых под дождем или осенним солнцем сновали прохожие и собаки. Самая большая и даже огромная лужа — нет, лужища — располагалась совсем рядом с хрущевской пятиэтажкой, где я жила. Это была могучая лужа, глубокая и полноводная, наполненная густой темно-желтой жидкостью, простиравшаяся от края до края весьма широкой улицы. Миновать ее не было никакой возможности, но я к этому и не стремилась. Утром времени на лужу не было, но вот на обратной дороге, возвращаясь из школы по весне или осени, я неизменно направлялась к ней. Я вступала в нее постепенно и медленно, медленно начинала бродить вправо и влево, устремляясь к центру, заходя все глубже и глубже, до тех пор, пока вода не достигала самого края моих красных резиновых сапог. До середины я не доходила никогда: середина плескалась не менее чем в двух-трех метрах, которые по моим десяти годам казались мне огромным и непреодолимым расстоянием. Постояв на достигнутом месте, я начинала двигаться обратно столь же извилистым и прихотливым маршрутом. На такое путешествие уходило от пяти до двадцати минут, в зависимости от погоды и настроения. Я проделывала этот финт, наверное, года три — лет, наверное, до двенадцати, пока не начала вырастать из детства и лужа мне не надоела.

Мое плавание по просторам лужи практически изначально оформлялось музыкальным сопровождением — почти каждый раз я довольно громко напевала из-
вестную полународную песню: Славное море — священный Байкал,/ Славный ко-
рабль — омулёвая бочка,/ Эй, баргузин, пошевеливай вал, / молодцу плыть недалёчко!
Больше двух первых куплетов я не знала, но и их мне вполне хватало. По малолетству я не имела понятия о том, что баргузин — это диалектное название байкальского ветра, а потому с легкостью перевела это слово в разряд имен собственных. В моем представлении и исполнении это был уже Баргузин — неведомый грозный мужчина, плывший по бескрайней луже в одном бочкообразном корабле с Молодцем. Молодец был похож на Иванушку-Леля с палехских шкатулок: русо-кудрявый, фольклорно-изгибистый и с дудочкой-свирелью в нежных руках. Баргузин же был темный, большой и загадочно-дремучий, заросший огромными бармалеевскими усами и бородой, с красным платком на голове (тогда я, естественно, ведать не ведала слова бандана) и золотой цыганской серьгой в ухе. И если Молодец был одет в светлую льняную русскую рубаху до колен, подпоясанную плетеным пояском с кистями, то на Баргузине были рваная грязная матроска и широкие турецкие шаровары. Из-за голенища его правого черно-блестящего сапога виднелась резная рукоятка кинжала. Баргузин был непонятный, опасный и даже страшный. Тем не менее текст песни не давал мне испугаться окончательно: коли Молодец обращался к Баргузину столь начальственно, значит, главным в этой паре все-таки был он, и Баргузин был вынужден подчиняться его приказам: Эй, мол, Баргузин! Чего расселся, давай вон — пошевеливай вал! Вал же представлялся мне неким гибридом из весла и паруса. Точно так же прилагательное омулёвый я воспринимала как качественную характеристику корабля: есть корабли деревянные, есть железные, а есть омулёвые.

Воспоминания из далеких детских времен: лужа на улице революционера Ухтомского, славное море — священный Байкал и Молодец с Баргузином, плывущие по нему от неведомых акатуйских гор незнаемо куда — в Недалёчко, — вспыхнули в моем мозгу с невероятной яркостью и наглядностью за те недолгие минуты, в течение которых я стояла у края лужи на улице Белинского. Хотя, конечно, лужа города Т. и в подметки не годилась великой луже родного города Р., — так, слабое подобие, ограниченное и сжатое напирающей со всех сторон цивилизацией и техническим прогрессом. Однако я вспомнила даже то, что Баргузин в моих фантазиях отдаленно напоминал самого отпетого хулигана в классе — залихватского пацана Эдика, в котором бурлило много кровей, не дававших ему покою, но цыганская, толкавшая на разнообразные проделки и шалости, сбивала мальчонку с пути истинного сильнее всего: на его непутевой голове вились черные мягкие кудри, нос уже в десять лет был крючковат и хищен, а взгляд черных матовых глаз врожденно нахален. Эдиков портрет довершала щель, темневшая среди белоснежного ряда крепких от природы зубов, через которую он умел сплевывать цинично и изящно, с легким артистическим прицокиванием. Щель образовалась в результате наполовину сломанного в драках начальных классов левого резца. “Хорошо хоть нос ему тогда не сломали!” — внезапно подумала я, потрясла головой и, наконец-то очнувшись от наваждения, все-таки сумела продолжить свой путь. Причем старый опыт сослужил-таки свою службу: я обогнула лужу настолько мастерски, что следов грязи на любимых сапогах практически не осталось. Так, на подошве слегка…

Вернувшись в Хельсинки, я зажила привычной жизнью, но воспоминания о славном море — священном Байкале, вызванные встречей с лужей города Т., не давали мне покоя. С одной стороны, они будили во мне самые теплые чувства, но с другой — я их стеснялась и стыдилась: какое может быть умиление вокруг лужи? Лужи связаны с топями, болотами, лягушками, хлябью, сыростью, неустроенностью и не должны вызывать в сознании положительных коннотаций. Одно дело, когда по дороге куст встает, особенно, как известно, приятное глазу растение рябина. Тут, понятное дело, можно с благородством поностальгировать вволю, предавшись сладостной тоске и литературно апробированной отраде. А получать удовольствие от луж никак не комильфо! Это, в конце концов, просто постыдно. Но, несмотря на это, славное море — священный Байкал в облике лужи пересыхать не желал и тревожил мою душу. Тогда я возроптала.

“Господи, — роптала я, — так несправедливо! Почему ты не даешь мне жить нормальной жизнью нормальных людей? Я тоже вслед за другими хочу с азартом, увлеченно рассказывать о поездках по необъятному миру друзьям, коллегам, товарищам и знакомцам! Хочу ставить перед собой все новые и новые цели, планомерно оставляя свои следы на глобусе, и, отмахнувшись от приевшихся Турции и Египта, изучив, как свою вотчину, старушку Европу, устремить взор на Карибы-Мальдивы-Гавайи, чтобы в конце концов усвоить географическую разницу между ними и при удобном случае, лениво приподняв бровь, поведать о ней окружающим. А что вместо этого? А вместо этого я застряла на русских полях, лугах, лесах, перелесках, опушках, снегах, дождях, засухах, просторах, раздольях, ухабах, канавах, кочках, шоссейных и проселочных дорогах, и только там Ты посылаешь мне то дурацкое блаженство, о котором и рассказать-то никому нельзя: засмеют ведь!” Так досаждала я Богу, а он в ответ, как всегда, загадочно отмалчивался, настойчиво отсылая и возвращая меня все к той же великой, ужасной и прекрасной осенне-весенней луже, расплескавшейся по российским городам и весям.

Тогда я сообразила, что с легкостью мне от этой лужи не оторваться, не избавиться и не уйти, что подлая ностальгия все-таки, подобно ленточному червю, добралась до самых моих печенок и просто так от нее не отмахнешься. Значит, моя личная ностальгия представлена в виде лужи, — не слишком эстетично и аккуратно, а что делать? Тогда я задалась вопросом: а в каких формах она проявляется у окружающих меня эмигрантов и проявляется ли вообще? Мучает ли других это странное прихотливое чувство? Выяснилось, что мучает, и еще как. В этом я смогла убедиться, когда волею судеб оказалась на посту главного редактора журнала “Иные берега” и стала вынуждена без разбору читать стихи и прозу людей, уехавших из России, но пишущих на русском языке, — русскоязычных литераторов. Приглядевшись повнимательнее, я обнаружила, что масса эмигрантов страдает недугом ностальгии в той или иной форме и степени, и те, кто живет в Финляндии, не составляют исключения, несмотря на территориальную близость и практически неограниченную возможность регулярно и часто наведываться в Россию: от Хельсинки до Питера 400 километров. Три часа езды на лихом новомодном поезде “Аллегро” — и ты на Родине.

И тем не менее в головах русскоязычных писателей Финляндии, говоря словами живущего в Бельгии русского поэта А. Мельника, “без устали пульсирует мысль об оторванности от родных корней”. Безусловно, каждый автор подходит к этой теме по-своему; мне, перечитавшей уже достаточно большое количество произведений на эту тему, представляется, что в творчестве современных русскоязычных литераторов, живущих в Финляндии, к настоящему моменту нашло свое отражение несколько видов ностальгии. Часть поэтов вольно или невольно отражают ностальгию на, так сказать, бытовом уровне, касающемся повседневных мелких деталей и фактов, отсутствующих в иной культурной среде Финляндии, наполненной обычаями, традициями и ценностями, к которым российскому человеку сложно привыкнуть. Так, например, пишет Елена Пумалайнен, воспроизводя образ мыслей обычного, не склонного к рефлексии эмигранта:

 

Называть по имени-отчеству
И, конечно же, только на “вы”
Очень хочется, очень хочется,
Только некого, и увы…

(Русский свет, 2005, № 2)

Бытовой уровень этого стихотворения, пожалуй, ближе всего тому сожалению по послевоенным советским временам, которое устами “простого человека” передает в своей известной песне бард А. Розенбаум: “А знаете, как хочется, ну что б по-человечески: по имени, по отчеству, ну, в общем, по-отечески!..” Все-таки такие стихи, безусловно, имеют определенную поэтическую ценность, так как заложенная в них “народная поэтика” раскрывает общие для эмигрантов психологические проблемы культурного шока и стресса, связанного со сложным и болезненным процессом адаптации и ассимиляции в новой стране, которая при жизни в России во многом представлялась радужно-идеалистически.

Устоявшийся набор идентичностей (социальной, культурной, профессиональной, нравственной), помогающий человеку определить свое место в обществе и мире, который в России представляется незыблемо-прочным каркасом, в эмиграции расшатывается и начинает давать сбои. В результате эмигранту приходится перестраивать и менять свою самоидентификацию по всем уровням. Пораженческие настроения и депрессия, чувство тупика и ощущение усталости, безнадежности, путаница социальных ролей и ценностей, вызванные отчуждением или даже неприятием со стороны принимающего населения, ярко проявляются в стихах других поэтов, таких, как Людмила Кирпу:

Дай, Боже, сил не оступиться,
Увидев завтрашний закат.
Устала жить в краю, где лица,
как маски серые, молчат…

(Иные берега, 2007, № 4)

Подобная сенсорно-бытовая ностальгия отталкивается от страны проживания, она не сравнивает, не думает, не вспоминает, она лишь констатирует тот факт, что в нынешней жизни отсутствует что-то не столь уж значимое и бросающееся в глаза, но важное и дорогое. Тоска по привычным отсутствующим мелочам становится доминирующей поэтикой такой лирики, ее духовной константой. Бытовая ностальгия в поэзии сродни тоске по русской квашеной капусте или соленым огурцам, но ведь и пищевые привычки и пристрастия составляют значимую часть всякого человеческого бытия, так что лишенный любимых суши, паэльи, жюльена или огурцов с капустой индивид вполне имеет право через какое-то время опечалиться, пригорюниться, загрустить, затосковать и лишиться радости жизни, завивая свое горе веревочкой.

Второй вид ностальгии выводит литератора на ступень идеализации и поэтизации родного края. С такой установкой автор начинает описывать родину, как умершего родственника: о мертвых либо хорошо, либо ничего. Недостатки не вспоминаются, их полностью заглушают воспоминания о счастливых и радостных мгновениях, утраченных с уходом любимого и близкого в недоступное прошлое. Такой вид эмоционально-духовной ностальгии присутствует, например, в творчестве постоянного автора “Иных берегов” — поэтессы Натальи Мери, которая покинула Россию в полугодовалом возрасте и росла в Алжире, Каире, Эстонии, поскольку ее отец был кадровым военным: время, проведенное в России, заняло в жизни Натальи лишь четыре года. Возможно, именно детство в постоянных переездах подтолкнуло Н. Мери дать сборнику своих стихов, выпущенному в 2007 году, название “Я — везде, я — нигде” (2007). Тем не менее, судя по творчеству поэтессы, можно смело сказать, что ее сердце принадлежит России. Наталья любит описывать в своих стихотворениях места, в которых ей довелось побывать, в ее творчестве много поэтических описаний Европы. Выраженная в заглавии сборника потребность быть везде словно подталкивает ее к тому, чтобы запечатлеть увиденное везде в слове. Испания, Франция, Греция заносятся в своеобразный поэтический дневник: “Барселона”, “Фонтан Треви”, Родос”:

 

Наполненная светом Барселона,
готического зодчества фонтан…
Стремительна, прекрасна, невесома,
с улыбкою глядит на океан.

Неповторимы Гауди творенья,
и — необъятен Сальвадор Дали…
Наполненные лета светотенью,
стекают краски с неба и земли.

(“Барселона”, Иные берега, 2010, № 2)

 

Из глубины таинственных веков,
могучей дланью направляя резвых,
из вод морских летящих скакунов,
Нептун глядит воинственно на верных

Тритонов. Те — трубят, и этот звук
навеки запечатал белый мрамор.
Скользим, как тени, мимо. И мой друг,
любуясь, на минуту тоже замер…

(“Фонтан Треви”, Иные берега, 2009, № 1)

 

В честь богодочери названный, древностью пахнущий Родос.
Здесь, на пути к старой гавани,
высился мощный Колоссус.
Эти развалины крепости
помнят о канувшей славе.
Гордость храня, в неизвестности,
служат лишь мирной забаве…

(“Родос”, Иные берега, 2010, № 1)

 

Читая эти стихотворения, я пыталась сообразить: что же их объединяет? А потом поняла: старательность и описательность. Это, по сути, написанные, как под копир-
ку, туристические заметки, подобные той “прозе”, что так любят выкладывать российские путешественники на туристических сайтах или личных блогах, только у Натальи получились заметки в стихах: приехал, посмотрел, увидел, записал, сел в самолет и улетел обратно. Пришел, увидел, победил, как Цезарь где-то говорил. Описание уровня отелей, сервиса и меню отсутствует, потому как жанр не позволяет. А жаль — вышло бы, вероятно, намного интереснее, живее и познавательнее.
Чего же не хватает этим стихам для того, чтобы стать настоящей поэзией? Да самого простого: души и любви, великой любви, оживляющей даже камни. Ни Греция, ни Испания любви в Наталье не пробуждают, — она смотрит на них спокойным, чуть любопытствующим взглядом туристки, которые миллионами ежегодно ходят по достопримечательностям этих стран. Ни Тритоны, ни Колоссусы, по сути, туристок не волнуют, как, впрочем, и туристки не волнуют ни Тритонов, ни Колоссусов, живущих по законам других временных рамок, другого исторического размаха. Взаимный вежливый интерес и спокойно-любопытствующее равнодушие: скользим, как тени, мимо… Так и получается, что, побывав везде, Наталья Мери тем не менее не остается нигде. Неправда, остается. Человек, а особенно женщина — а стихи Натальи очень женственные, — не может жить без любви и чувства. Я поняла это, когда увидела стихи поэтессы, посвященные России:

 

Травы прошепчут мне имя твое,
ветер с востока навеет печаль…
Родина, Родина — сердце поет,
просится ввысь, в запредельную даль,

где пробуждал меня солнечный свет,
шум распустившихся яблонь в саду,
девственный запах сирени. И нет
места дороже…

(Иные берега, 2008, № 6)

Тональность стиха меняется до неузнаваемости. От спокойствия туристки, лениво гуляющей после обеда среди Тритонов и Колоссусов в солнечных очках, за которыми не видно глаз, не остается и следа: перед нами любящая женщина, волнующаяся от собственной любви, привязанная к ней, томящаяся без нее. От строчки к строчке любовь нарастает, переходя уже в страсть, которая переполняет автора настолько, что словно не дает довести стихотворение до конца, отдавая последнюю рифму во власть читателю. Запах, цвет, звук — все то, что отсутствует при описательности европейских красот — насыщают маленькое стихотвореньице до отказа, заряжая его подлинной поэтической силой.

В выражении своих чувств по отношению к России Н. Мери становится смела и откровенна, она перестает обдумывать то, что написала, отключая рациональное начало, перечисляет то, что помнит, — неважно, штампы это или не штампы, новое или старое. По нашему безжалостному времени, придавливающему поэта, словно теща нелюбимого зятя, требованиями экспериментов и новаций, использовать в стихо-
творении слова эмигранты, Родина и ностальгия действительно опасно, и момент бесстрашия у пишущих людей возникает редко, крайне редко. Но если перестать бояться своих порывов, то произойдет чудо, как оно произошло в стихотворении Н. Мери “Посвящается эмигрантам”: обычные и безыскусные на первый взгляд, стихи ожили от этой смелости любви, бесшабашности чувства, не оглядывающегося на чужое мнение. Так задерганные глобализацией мужчины порой оживают от шальной улыбки на женских губах и вспоминают о своей мужественности, расправляя плечи и пытаясь отыскать в себе позабытое с годами бесстрашие:

 

Вновь и вновь господа эмигранты
вспоминают, как били куранты,
как осталось хорошего много
в стороне того края родного.

Золотые поля с васильками,
шепот темной листвы над домами —
далеко безмятежное лето,
что сердцами, сердцами согрето.

И болят поврежденные корни,
прорастая в холодном и твердом.
Я сегодня пьяна ностальгией
по тебе, дорогая Россия.

(Иные берега, 2010, № 2)

 

Наконец, есть литераторы, идущие третьим путем и пытающиеся обуздать ностальгию с помощью рациональной рефлексии, разложив по полочкам свое бытие тут и там, до и после. Такой подход требует философского осмысления жизни, в силу чего произведения, выходящие из-под пера, становятся своеобразными раздумьями о смысле перемен, произошедших с автором на новом месте обитания. Это уже ностальгия онтологическая, подталкивающая поэта к осмыслению индивидуального онтогенеза, к поэтическому анализу субъективного переживания в русле какой-либо философской традиции. Философские позиции автора тут играют второстепенную роль, главным становится стремление к подаче частного как варианта общего. Такую философско-рациональную ностальгию можно встретить в произведениях одного из постоянных авторов “Иных берегов”, поэта и художника Алексея Ланцова, со стихотворения которого “Родина” я начала эту статью.

Жизнь в Финляндии открыла в творчестве А. Ланцова новые темы: он внимательно и вдумчиво смотрит на окружающую его действительность, рисуя лаконичные и прозрачные картины финской природы. Не содержащие ни одной лишней детали, такие стихи своей точной образностью создают в воображении читателя удивительно яркую по наглядности картину: таким образом, А. Ланцов как бы соединяет поэтическое начало с изобразительно-живописным, и это ему вполне удается:

 

Листья деревьев мерзнут в воздухе,
Словно ладони в холодной воде.
Луна — как под пыткой —
Свет едва дает.
По газону скачут, играя, два зайца.
Финская ночь.

(Иные берега, 2010, № 11)

Однако Финляндия интересует поэта не только своими пейзажами. Стихотворение А. Ланцова в последнем, юбилейном номере “Иных берегов” — довольно объемное для лирики произведение “Мой сосед Тоссавайнен” — убедительно демонстрирует, что поэт не только смотрит на окружающий его мир, отмечая в нем новые детали и формы. Помимо этого А. Ланцов мучительно размышляет о своем месте в этом новом мире. Окружающая действительность вторгается в жизнь эмигранта каждый день, даже если она и не вовлекает его в соучастие: ее присутствие рядом все равно ощущается как постороннее действие, давая повод к оценке и рефлексии. Каждый эмигрант проходит свой путь ассимиляции, но очень часто новое общество так и остается чужим, и тогда жизнь человека как бы распадается на две части: мы (русские) и они (в данном случае — финны). Отношения между сторонами могут быть разные — от дружелюбия до скрытого холодного противостояния. Но это всегда своего рода дипломатия, главная цель которой — сохранить мирные отношения, не доходя до конфликтов. А обратная сторона дипломатической медали — это война. Не потому ли описание жизни финского соседа Тоссавайнена внезапно обрастает в стихотворении русского поэта военными метафорами:

 

Мой сосед Тоссавайнен домой приезжает под утро,
Спят в окопах друзья, и невеста уснула в авто…

 

Откуда и почему возникают эти окопы? Почему вдруг вспомнилась забытая советская военная песня, которую пел полузабытый певец Евгений Мартынов тридцать? сорок? когда?.. лет назад. “Дорогая моя, на переднем у нас передышка, Спят в окопах друзья, тишина на крутом берегу” — он даже не стал прецедентным, этот текст, зачем же поэту понадобилось цитировать его? И наши, и их окопы заросли шестидесятипятилетними травами, отплакали слезы матери, жены и невесты погибших солдат, выросли их дети и внуки, открылись границы, и наладились торговые контакты и культурные связи, и русский слон, как все знают, уже давно лучший друг финского слона. Так-то оно так, но вот окопы и берлоги у русских и финских медведей все-таки до сих пор разные, и друг к другу они не лезут и не стараются не беспокоить.

И тем не менее из окопов приходится вылезать и, стряхивая землю с гимнастерок, налаживать мирную жизнь. Правила и законы все той же дипломатии требуют соблюдения политкорректности и пиетета по отношению к чужому государству. Это свою несуразную страну можно чихвостить в хвост и гриву, с чувством собственного достоинства в очередной раз справедливо обругав коррупцию, чиновничью тупость, беспредел, бардак, — отвести душу на дураках и дорогах. В чужой же монастырь, как известно, со своим уставом не ходят, особенно если он дал тебе пристанище. В чужой колодец плевать нехорошо и некрасиво, тем более что и плеваться вроде бы не с чего: все чисто, гладко, пристойно и прилично — ни кошек в подъездах, ни собак у помоек, ни самих помоек. Да и русская культура в почете: “Войну и мир” финны если и не читали, то уж, во всяком случае, о ней слышали и отзываются о Лео Толстом с уважением. Стало быть, надо отдать чужой стране причитающиеся знаки уважения и взять под козырек, что и делает А. Ланцов, добросовестно перечисляя в своем стихотворении преимущества, достижения и успехи молодого государства, добившегося больших успехов на пути демократии и построения справедливого, социально-защищенного общества, в котором, представьте себе, все равны, — даже у эмигранта в целом те же права, что и у коренного населения! Даже на русских финны стараются не раздражаться и русских памятников не сносят, удивляется поэт:

 

Привыкаешь к стране, где тебе улыбаются люди,
Облеченные властью (но не отягченные мздой),
Где над площадью главною высится столбиком ртути
Просвещенный монарх — русский царь Александр Второй.

С постамента царя — этой гордой и властной фигуры —
Не снесли даже после проигранной Зимней войны.
Он стоит как фиксатор приемлемой температуры
Отношения к русским в большом организме страны.

Удивление Алексея, на мой взгляд, забавно: это ли добродетель — не делать пакостей, тем более памятникам, относящимся к разряду национального достояния? Нет, это еще не добродетель. Но эмигрант должен выработать в себе позитивное отношение к стране-субстрату, иначе он станет маргиналом, а это путь, ведущий в тупик. Поэтому приходится заставлять себя обращать внимание на положительные моменты и взращивать в себе приязнь, коли полюбить не получается, — любовь ведь вспыхивает и разрастается без всяких добродетелей, среди лопухов, чертополоха и прочих неэстетических сорняков. На этой позиции невесты, уговаривающей саму себя в том, что ее нелюбимый жених на редкость правилен и наделен самыми ценными брачными качествами, построено дальнейшее развитие стихотворения: Ланцов добросовестно пытается посмотреть на себя в Финляндии объективно и беспристрастно, проложив свой маршрут на ее карте.

Поэт словно впитывает в себя новую среду и пытается насытить ею свою душу, провести впечатления окружающей действительности через кровь и плоть (“до самых подкорок”), сделать из них новый скелет для собственного тела, придав себе самому устойчивости в новом мире. Он осознанно и настойчиво вводит себя в финскую реальность, прикрепляет себя к ней, фотографически запечатлевая лирического героя в самых разных местах окружающей действительности: в домах, на дорогах, на берегу моря. Даже отражение в воде, призрачное и неустойчивое, он пытается сделать осязаемым фактом, конкретным снимком, словно уверяющим его самого, что все происходящее — не выдумка, а новая ступень его бытия, на которую привела его судьба и в которой он должен теперь жить, не помышляя о возврате в прошлое, ибо его, этого возврата, быть не может, ведь жизнь не круг, не спираль, но стрела:

 

Побываешь в столице — заполнишь до самых подкорок
Впечатленьями мозг, чтобы дома, уже поостыв,
Вспомнить гладкие руки дорог, обнимающих город,
Дом-кроссворд, что на солнце блестел клеткой окон пустых,

Или Финский залив, в нем теперь и твое отраженье
Где-то в складках волны, или чайка его унесла.
Возвращения вечного нет, это миф — возвращенье,
Затемняющий суть: жизнь не круг, не спираль, но стрела.

 

Все же эти попытки прикрепить себя к новой реальности, напоминающие коллекцию снимков побывавшего в Финляндии путешественника, которые он, вернувшись в Россию, демонстрирует друзьям с вечными туристическими комментариями (“Вот это я на дороге, дороги там супер!”, “А вот, смотри, здание какое, чистый модерн, и весь комплекс такой”, “А вот море, а чайки там какие наглые, ничего не боятся, у нас бы их давно расшугали!” и т. п.), — эти попытки практически полностью нивелируются общей безрадостностью стихотворения, разбиваются о его терпеливо-покорную, устало-смиренную тональность. Произведение это вообще нарочито лишено эмоциональности: поэт как будто запрещает себе радоваться или печалиться, грустить или веселиться. В результате остается голая основа констатации, в которой герой “консервируется”, созерцая “бесчувственную” финскую жизнь механистически-отстраненно:

 

Взглядом праздным блуждаю средь облачных серых развалин,
Там зависла луна и мерцает, что твой монитор.
Возвращение — блеф, возвращается лишь Тоссавайнен —
Вновь приехал под утро и долго не глушит мотор.

Произведение начинается и завершается образом соседа лирического героя, финна Тоссавайнена, и с ним стихотворение, вопреки всем поэтическим декларациям и заявлениям, совершает полный круг, циклический виток жизненной спирали, по которой, словно в насмешку над поэтом-эмигрантом, преспокойно поживает Тоссавайнен, каждую ночь возвращающийся в родной дом. Таким образом, получается, что образы бытия разделяются: бытие Тоссавайнена в родной стране — это круг и спираль, а бытие лирического героя А. Ланцова на чужой стороне — стрела, летящая в другой мир. Какой другой? Загробный:

 

А мишень у стрелы за пределами этого мира —
Край, куда эмигрируют все и уже навсегда.
Может, там по-другому поет просветленная лира,
И стихи “Калевалы” озерная шепчет вода?

 

Но тогда получается, что Тоссавайнен бессмертен, ибо живет по спирали, а герой Ланцова идет и даже летит, как стрела, к своему смертному рубежу, могильному кургану. Получается, что будущее, опирающееся на неразрывный и бесконечный спиралевидный механизм движения бытия, предназначено сыну своей страны Тоссавайнену, тогда как лирическому герою поэта, словно пасынку, отводится лишь бренное настоящее, которое закончится неминуемым финалом, когда его стрела долетит до своей конечной цели и движение прекратится. Попытки прикрепить себя к чужой стране, следовательно, проваливаются, оказываясь нежизнеспособными, а потому сменяются призрачными мечтами об ином прекрасном крае, простирающемся за порогом жизни, в котором черты и без того безупречной финской действительности перфекционизируются и истоньшаются до бесплотности, до голубоватого тумана заоблачного финского Эдема, где, как и положено райскому саду, ангелы на лирах играют душам счастливчиков сладостные песни из “Калевалы”. И эту надежду герой поэта оставляет себе как последний шанс на обретение того душевного умиротворения, которое пока страна Суоми ему еще не дала. Это же подтверждает и удивительное стихотворение “Родина”, приведенное целиком в начале статьи, в котором уже не остается места никакому лукавству перед самим собой, лишь горькая констатация факта: это не наша Родина, и с этим уже ничего не поделать…

Итак, на кривой козе ностальгию не объедешь: эта тема всплывает практически в каждом номере журнала “Иные берега”, более того, она типична для всей эмигрантской литературы в целом. Еще того более, ностальгия составляет важную часть жизни огромной массы жителей метрополии, безжалостно сорванных с мест глобализацией и миграцией: эти две поварихи не устают мешать человеческую кашу, подбивая людей на поиски счастья, — хорошо там, где нас кормят. Что ж плакать об оставленном, не все же нам сидеть с детством в обнимку? Ритмы нынешней жизни расслабиться особо не дают, постоянно подстегивая современного человека к новым и новым успехам, достижениям и свершениям. А пока мы гоняемся за жар-птицами, родная сторона успевает измениться до неузнаваемости. “Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой”. Только по горе уже проложили асфальтовую дорогу, и не ребятишки летят по ней на санках, а машины ездят: движение оживилось, так что пробки даже случаются.

Кстати, мою родную улицу революционера Ухтомского тоже заасфальтировали, основательно и прочно, укрепив, как бастион, перед любой непогодой. Вообще город Р. за нулевые годы похорошел, несмотря на кризисы, приоделся и обрел другой вид, словно провинциал, сменивший древнее дедово пальто с барашковым воротником и истоптанные бурки на пуховик с сапогами. От коров не осталось и следа, хотя кое-где еще встречаются редкие козы, осматривающие путешественника желтыми дьявольскими глазами. Вверх от памятника Ильичу сейчас идет пешеходная аллея, украшенная в конце псевдоклассической беседкой с балюстрадой. Летом там тусуется местная молодежь, и, возвращаясь в родительский дом в прошлом году поздним июльским вечером мимо веселой компании юношей и девушек в пестрых майках и топиках, я уловила струящийся от них сладкий запах — угадайте чего? — марихуаны! Марихуановый дымок медленно растекался по аллейке, спускаясь вниз и проникая в железные ноздри вождя мировой революции… Изумленно покрутив головой, я признала, что декорации сменились окончательно, и, значит, мне уже никак не вернуть саму себя, не достать ту девочку в клетчатом драповом пальто, ядовито-зеленых гамашах и красных резиновых сапогах, которая, шмыгая носом под мелким серым октябрьским дождем, бродила когда-то по славному морю — священному Байкалу, ведя за собой на подобранном по дороге прутике омулёвый корабль с сидящими в нем Молодцем и Баргузином.

Но тема ностальгии в литературе упорно живет и будет жить дальше, пока люди будут колесить по свету, уезжая из своего детства. И проблема ностальгии волнует не только оторванных от России поэтов. Она волнует и россиян: я сталкиваюсь с этим каждый раз, когда они с жадностью набрасываются на меня, принимаясь исследовать как неведому зверушку, немышонку-нелягушку, допытываясь, кем же я стала, проживя десять лет за границей. И, в общем-то, в своем любопытстве они правы: я действительно стала другой, уехав из России, хотя русское начало, русское стремление к искренности осталось во мне неизменным. Следуя ему, я пытаюсь открыть жителям метрополии свою душу и начинаю неловко и коряво лепетать что-то о ностальгии, о верности и любви на расстоянии, какой бы невероятной она ни казалась. Но слова мои, неуклюжие и хромоногие, не трогают собеседников. Как правило, в ответ мне из уст какого-либо особо бойкого россиянина почти всегда следует лишь ехидное и торжествующее замечание: а вы возвращайтесь! Тогда я сбиваюсь, сознавая, что крыть мне нечем, что я не выполняю предписанного и не реализую сценарий, по которому блудный сын должен вернуться к слепому отцу, упасть ему в ноги и только тогда получить прощение. Но ведь не вернешься же: пути отрезаны, а объяснять, почему они отрезаны, дело долгое и неблагодарное.

Тогда я умолкаю окончательно и, пока собравшиеся с оживлением обсуждают проблемы эмиграции, перехожу на внутренний монолог сама с собою, начиная мысленно повторять все быстрее и быстрее, сбиваясь на бормотание без пауз, хезитаций и знаков препинания: “Спасите меня! Возьмите меня! Дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись мой ямщик звени мой колокольчик взвейтеся кони и несите меня с этого света далее далее чтобы не видно было ничего ничего вон небо клубится передо мною звездочка сверкает вдали лес несется с темными деревьями и месяцем сизый туман стелется под ногами струна звенит в тумане… с одной стороны море с другой Италия… вон и русские избы виднеют”. Да, да, любезный мой друг, соотечественник, слушатель и читатель, вот так мы здесь и живем без тебя, — с одной стороны Италия да Германия, с другой —США с Канадой, с третьей —Израиль надвигается, а где-то, Бог весть где, плавает Австралия, загадочная, как Атлантида, но всё виднеют, неизбежно и властно виднеют нам вдали русские избы, которые мы покинули… И без оглядки ударившись вместе с Гоголем в неизбывную русскую тоску, по-бабьи жалостливо начинаю я голосить и причитать внутри себя, вечным жестом прижав ладонь к щеке: “Дом ли то мой синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка, спаси твоего бедного сына! урони слезинку на его больную головушку! посмотри, как мучат они его! прижми ко груди своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят! Ма-туш-ка! пожалей о своем больном дитятке!..

Я говорю это сама себе и все жду… жду, когда отчизна меня пожалеет, когда она погладит меня по русой, с эмигрантской ранней проседью голове и скажет мне: “Дитятко, дитятко, я тебя не выдам. Не бось, мое дитятко, — я тебя не выдам”. Я жду этого, но тут же вспоминаю про Каинову печать, что желтой звездою горит во лбу эмигрантов, не давая им права на русское поле и русскую лужу, которые они, по мнению соотечественников, бросили, оставили и забыли, променяв на спокойную сытую жизнь в заграницах. Тут я сознаю, что не понять нам друг друга и что ностальгию донести так же бесполезно, как объяснять чувство неразделенной любви человеку, который его не испытал.

И тогда я утираю невыплаканные слезы, бросаю свои неуместные попытки объяснить глупую, несовременную любовь к Родине, оставшейся на далеких берегах дорогой сердцу огромной лужи — славного моря — священного Байкала, — беру себя в руки и вслед за сумасшедшим чиновником Поприщиным произношу, улыбаясь лукаво, загадочно и невыразимо гламурно: “А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?..

План возвращения ее домой

Доставка Ск’алиЧ’элх-тенаут к ее Ксвлеми Токв

Обзор оперативного плана

Наш Xa xalh Xechnging (священная обязанность) вернуть нашу родственницу, косатку, известную как Tokitae или Lolita, но которую мы знаем как Sk’aliCh’elh-tenaut, из плена в Океанариуме Майами и вернуться домой в Море Салиш. . Мы протягиваем руку океанариуму Майами и его материнским компаниям, приглашая работать с нами.Вместе мы сможем исправить ошибку, связанную с поимкой Ск’алиЧ’элх-тенаут, и безопасно и ответственно доставить ее домой, в Салишское море.

Ск’алиЧ’элх-тенаут для нас семья, и поэтому мы должны заботиться о ней, как о своей собственной. Мы тесно сотрудничали с проектом «Китовый заповедник», чтобы создать план, учитывающий эмоциональные, культурные и духовные потребности Ск’алиЧ’элх-тенаут, а также ее физические потребности. Церемония будет обручена с наукой в ​​нашей заботе о ней.

Опытная полевая группа проекта «Китовый заповедник» сотрудничала с ветеринарами, занимающимися морскими млекопитающими, учеными, полевыми исследователями и другими экспертами в разработке Оперативного плана.

Sk’aliCh’elh-tenaut’s Xwlemi Tokw (дом Лумми)

Прямо сейчас Ск’алиЧ’элх-тенаут живет в бетонном резервуаре, который едва больше ее самой. Она не может свободно нырять и плавать; она не может избежать безжалостного солнца Флориды или опасности урагана. Хлорированная вода, в которой она плавает, лишена всякой жизни. Косатки видят не только зрением, но и звуком. Ее акустическая изоляция — крайняя жестокость, сродни одиночному заключению в тюремной камере вдали от дома.

Напротив, Xwlemi Tokw, который был спроектирован и построен специально для нее, представляет собой большую сетчатую конструкцию в безопасной и защищенной зоне в ее родных водах Салишского моря. У нее будет достаточно места, чтобы плавать и нырять; воды будут полны природной жизни. Она будет дышать воздухом Салишского моря, слышать пение птиц, общаться с рыбами, плавать над зарослями водорослей, чувствовать приливы и течения. Мы верим, что вода живая и имеет память. Ее родные воды обнимут ее.

Xwlemi Tokw предоставит доступ к духовным практикам, ученым и ветеринарам, которые продолжат оценивать и удовлетворять ее изменяющиеся потребности. Оперативный план подробно описывает каждый аспект Xwlemi Tokw, включая системы технического обслуживания, протоколы долгосрочной экологической оценки и управление рисками на месте.

Дорога домой

В дополнение к подробному описанию Xwlemi Tokw оперативный план включает:

  • Всесторонняя оценка ее физического и поведенческого состояния в Океанариуме Майами квалифицированными экспертами.
  • Тщательно контролируемый план подготовки перед транспортировкой.
  • Подробный транспортный план, охватывающий каждый этап транспортировки от танка Ск’алиЧ’элх-тенаут в Океанариуме Майами до Ксвлеми Токв.
  • Протоколы ухода за Ск’алиЧ’элх-тенаут на месте по прибытии на Ксвлеми-Токв. Эти протоколы касаются ее первоначального знакомства с местом обитания и переходной фазы ее акклиматизации, а также долгосрочного постоянного ухода за ней, включая вопросы ухода, медицинского обслуживания, постоянного наблюдения, ежедневных морских операций и безопасности Xwlemi Tokw.
  • Планы управления чрезвычайными ситуациями и рисками для каждого компонента плана.
  • Всесторонний обзор потенциальных экологических рисков и стратегий их смягчения.

Каждый компонент оперативного плана включает подробный обзор необходимого оборудования и персонала, включая охрану, необходимых для безопасного и ответственного выполнения.

Самым сложным аспектом возвращения Ск’алиЧ’элх-тенаут домой остается ее освобождение из Океанариума Майами.Мы надеемся, что компания Dolphin, которая вскоре будет управлять Океанариумом, поймет моральные, культурные и духовные требования вернуть ее домой.

Священное море (большое) – Wyland Worldwide

Магазин
  • FINE ART

    Магазин изобразительного искусства морской жизни от одного из самых влиятельных художников 21 века.

    Магазин всего изобразительного искусства
  • ПОДАРКИ, КОТОРЫЕ ДАЮТ

    100% чистой выручки идут в фонд Wyland.

    Магазин подарков, которые дарят
основное меню

Священное море (большое)

Размеры в раме: 31 x 41 дюйм

4395 долларов.00 2 197,50 долл. США Сэкономить 2 197,50 долл. США (50%)

Сэкономить 3 297,50 долл. США (50 %)

Море вдохновляло нас с незапамятных времен. Гавайи были источником вдохновения для моего искусства с тех пор, как я переехал на острова в 1979 году. Удивительная красота полной луны, восходящей над зубчатыми горами Кауаи, вдохновила меня на создание моего новейшего оригинала «Священное море». Лунный свет, отражающийся на воде, волнует сердце и душу. Вы можете почувствовать отражение воды на моем новейшем алюминиевом выпуске, выпущенном ограниченным тиражом, поскольку каждый из них покрыт алмазной пылью, нанесенной вручную в океане.

Цена включает рамку.

Нажмите здесь, чтобы увидеть:

Священное море (средний)

Священное море (очень большое)

Пожалуйста, ознакомьтесь с нашей политикой сроков доставки

Для международных заказов, пожалуйста, позвоните по номеру
+1-949-376-8000, чтобы оформить заказ.

Запросить

Есть вопросы по этому товару? Мы рады ответить.

© 2022 Wyland Worldwide. Все права защищены

{{{ data.variation.price_html }}}

{{{ data.variation.availability_html }}}

Живущих на Земле: Извините!


Страница, которую вы ищете, могла быть удалена из-за ее названия изменен или временно недоступен.

Если вы ввели адрес страницы вручную, убедитесь, что он написан правильно правильно.

Недавно мы обновили внутреннюю работу нашего сайта. Если вы использовали закладку или ссылку с внешней страницы и ищете наши архивы, перейдите в раздел «Показать архивы» на нашем сайте.

Living on Earth недавно расширили и изменили структуру нашего веб-сайта. — но, пожалуйста, попробуйте меню выше, наш дом страницу или нашу поисковую систему чтобы найти то, что вы ищете.

Если вам нужна дополнительная помощь, вы можете написать нам по адресу [email protected]

Спасибо!

Ошибка HTTP 404 — файл не найден

 

Жители Земли хотят услышать от вас!

Почтовый индекс Коробка 9
Станция Пруденшиал
Бостон, Массачусетс, США 02199
Телефон: 1-617-287-4121
Электронная почта: [email protected]орг

Пожертвуйте жизни на Земле!
«Жизнь на Земле» — это независимая медиа-программа, полностью основанная на материалах слушателей и учреждений, поддерживающих общественные службы. Пожалуйста, сделайте пожертвование сейчас, чтобы сохранить независимый экологический голос.

Информационный бюллетень />Living on Earth предлагает еженедельную доставку краткого изложения шоу на ваш почтовый ящик. Подпишитесь на нашу рассылку сегодня!

Sailors For The Sea: станьте той переменой, которую вы хотите в море.

Создание положительных результатов для будущих поколений.

Инновации, чтобы сделать мир лучше и безопаснее для жизни. Слушайте гонку до 9 миллиардов

Фонд защиты окружающей среды Грэнтэма: стремится защищать и улучшать здоровье глобальной окружающей среды.

Energy Foundation: Служа общественным интересам, помогая построить сильную, экологически чистую энергетическую экономику.

Внесите свой вклад в «Жизнь на Земле» и получите в подарок архивную копию одной из необычных фотографий дикой природы, сделанных Марком Сетом Лендером. Перейдите по ссылке, чтобы увидеть текущую коллекцию фотографий Марка.

Купите подписанную копию книги Марка Сета Лендера Smeagull the Seagull и поддержите Living on Earth

Sacred Seas 2005 Роберт Уайланд

Рукописная подписьНижний левый
Состояние Отличное
Рамка без GlassBlack, деревянная рама
Куплено в Галерее 2006
Происхождение / ИсторияПриобретена в Wyland Galleries во Флориде, на курорте Диснея в Полинезии.
Сертификат подлинностиArt Brokerage
КРЫШКА108510

Роберт Уайланд — США

Арт-брокеридж: Роберт Уайланд Американский художник: Роберт Уайланд, художник морской дикой природы, родился в 1956 году в Детройте, штат Мичиган.Он учился в Центре творческих исследований в Детройте по специальности живопись и скульптура. После выпуска профессора Уайлендса, Джей Холланд, Рассел Китер и Билл Джерард, признали его талант и призвали его переехать на побережье Калифорнии, где он мог бы дальше развивать свое искусство. Виланд, рисующий акварелью и маслом, прославляет подводную морскую жизнь в своих картинах и бронзовых скульптурах. В 1981 году, разочаровавшись в своих попытках поймать китов на холсте, Уайланд написал свой первый паблик-арт под названием «Китовая стена».» После привлечения внимания средств массовой информации к художественному произведению он приступил к поиску завершения строительства 100 китобойных стен к 2011 году, чтобы повысить осведомленность общественности о морской жизни. В 1993 году он основал Фонд Вайленда для продвижения и защиты океанских ресурсов с помощью паблик-арта и образовательных программ в натуральную величину. и поддержка экологических групп. В 1998 году Организация Объединенных Наций провозгласила его официальным художником Международного года океана. Требуются списки.

СВЯЩЕННОЕ МОРЕ | Киркус Отзывы

к Рэйчел Карсон ‧ ДАТА ВЫПУСКА: сентябрь.27 января 1962 г.

Неудивительно, что одаренный автор Море вокруг нас и его преемники могут взять другую отрасль науки — ту фазу биологии, на которую указывает термин экология, — и сфокусировать ее так четко, что любой разумный неспециалист может понять, о чем она говорит.

Поймите, да, и содрогайтесь, ибо она нарисовала живой портрет того, что происходит с этим равновесием, установленным природой в науке о жизни, — и что делает (и сделал) человек, чтобы разрушить его и создать науку о смерти .Смерть нашим птицам, рыбам, диким лесным зверям и, в какой-то степени, пока еще не установленной, самому человеку. Вторая мировая война ускорила программу, выпустив смертоносные химикаты для уничтожения насекомых, угрожавших здоровью и комфорту человека, растительности, от которой требовалось быстрое избавление. Война с насекомыми велась и раньше, но ее методы были относительно безвредны для всех, кроме атакуемых насекомых; продукты нехимические, иногда даже внедрение других насекомых, врагов атакуемых.Но с химическими веществами — все более сильными, более мощными, более разнообразными, более опасными — начались новые цепные реакции. И по иронии судьбы насекомые побеждают в войне, вырабатывают иммунитет и вновь появляются, их естественные враги уничтожены. Опасность не останавливается здесь. Воды, вплоть до уровня подземных вод, загрязнены; почвы отравлены. Птицы потребляют яды вместе с насекомыми и дождевыми червями; скот в их корме; рыба в водах и пища, которую дают эти воды.А люди? Они пьют молоко, едят овощи, рыбу, птицу. Имеется достаточно доказательств, указывающих на далеко идущие последствия; но это только начало — в раке, в заболеваниях печени, в радиационных опасностях… Это ужасающая история. Это нужно было рассказать — и сделать это должен ученый с редким даром общения и непреодолимым чувством ответственности. Уже широко обсуждаются статьи, взятые из книги для публикации в The New Yorker . Распространение «Книги месяца» в октябре позволит распространить информацию еще шире.

Книга не полностью негативна; последние главы указывают на пути разворота, пока не стало слишком поздно!

Дата публикации: 27 сентября 1962 г.

ISBN: 061825305X

Количество страниц: 378

Издатель: Houghton Mifflin

Обзор опубликован в сети: окт.28, 2011

Обзоры Kirkus Выпуск: 1 июля 1962 г.

Поделитесь своим мнением об этой книге

Вам понравилась эта книга?

«Вокруг священного моря» Бартла Булла

Твердый переплет.Состояние: близкое к хорошему. Состояние суперобложки: Очень хорошее. Фотографии Джона Бойта и Керима Ялмана (иллюстратор). 1-е издание. Первое издание («Впервые опубликовано в Великобритании в 1999 г.»). Подпись и подпись автора, Бартла Булла, на половине титульного листа. Это редкая подпись. Я нашел только два других экземпляра книги, которые он подписал. Один продается за 250 долларов, другой за 350 долларов. Я оценил свой, несмотря на его превосходное состояние, вдвое меньше последнего. Интересно, что г-н Булл подписался «Большой Бартл».Я подумал, что это может указывать на то, что подписывающий на самом деле был его отцом с таким же именем. Однако мне удалось найти другую подпись автора, и она полностью совпадает с частью подписи «Бартл» в этой книге. Возможно, разгадку «Большой» можно найти в имени лошади на обложке («Большая Рижка»). И он, кажется, назвал эту настоящую лошадь в честь вымышленной лошади из одного из своих романов. Я купил эту книгу в библиотеке Джона Дж. Макклоя, бывшего помощника военного министра и Верховного комиссара послевоенной Германии.Я предполагаю, что Макклой дружил с отцом Большого Бартла (юристом из Гарварда, как и Макклой) и дедушкой, который был политиком Консервативной партии, родившимся примерно в то же время, что и Макклой. Эта книга была написана сыну и невестке Джона Дж. Макклоя (Макклой умер за несколько лет до публикации книги). Надпись гласит: «Октябрь 2005 г., для Джона + Лауры — тех, кто ценит дух приключений — как всегда — Большого Бартла». К счастью, они очень хорошо позаботились о книге. Чехлы очень чистые.Позолота на корешке очень яркая. Есть только небольшие потертости на углах и концах корешка. Края в очень хорошей форме. Края страницы идеально чистые. Книга квадратная, в очень прочном переплете от корки до корки. Внутренние обложки и форзацы, на которых изображена та же самая карта в белом и синем цветах, очень чистые и не потертые. Я пролистал страницы несколько раз, не найдя никаких загрязнений. У них есть ожидаемое тонирование на полях, которое вы часто видите на глянцевой бумаге.В книге нигде нет пометок. Я вообще никаких складок не наблюдаю. Приложений нет. И подписанная надпись — единственная надпись, которую можно найти где угодно. Суперобложка тоже в очень хорошем состоянии. Это очень чисто. У него есть небольшой отрыв от нижнего края задней обложки, примыкающий к корешку. У него также есть одна тонкая складка у верхнего края корешка, примыкающая к нему. Заслонки в очень хорошем состоянии, очень чистые. На заднем крыле есть несколько крошечных зазубрин, совсем незначительных.Куртка не оценена и не обрезана. Он будет снабжен защитной крышкой после сканирования фотографий. Из суперобложки: «В возрасте 23 лет Бартл Булл возглавил первую в истории экспедицию, совершившую кругосветное плавание по озеру Байкал. Изучая экологию и природные чудеса этой удивительной области, Бартл и его команда также составляли карту разрушительного воздействия человека. «Вокруг священного моря» — увлекательный рассказ о замечательном путешествии вокруг российского озера Байкал — верхом на лошади. Это озеро является самым большим и глубоким пресноводным озером в мире и представляет собой природное явление головокружительных масштабов.Это прекрасно написанное и временами очень забавное повествование дополняется фотографиями выдающегося качества, что делает книгу «Вокруг священного моря» одновременно захватывающим чтением и визуальным праздником. Это первая книга, в которой полностью исследуется одно из величайших чудес Земли». Вписано автором (ами).

Путешествие на Байкал

 

Священное море: путешествие на Байкал Питер Томпсон. Оксфордский университет: 2007.

Обзор Давида Сокурови.

В следующем исследовании я буду анализировать книгу Питера Томсона «Священное море: путешествие на Байкал». Книга была опубликована издательством Oxford University Press в 2007 году в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк. Если говорить более подробно, «Священное море» — это исключительно аналитическая и единственная в своем роде литература о путешествиях, задокументированная Питером Томсоном, в которой для широкой публики представлены захватывающие, а порой и удивительные факты об озере Байкал в Сибири.

Сам Питер Томсон — журналист, посвятивший значительную часть своей карьеры экологической журналистике.Чтобы быть более конкретным, Томсон является продюсером-основателем и старшим редактором журнала NPR «Жизнь на Земле» и обладателем 19 наград за выдающиеся достижения в области тележурналистики (Thomson 2021). Тем не менее, сегодня он является внештатным журналистом-экологом и членом исполнительного комитета Общества журналистов-экологов (Thomson 2021).

Что касается содержания книги, то, как уже упоминалось, «Священное море» представляет собой журнал путешествий, который следует и документирует путешествие Питера Томсона и его младшего сводного брата из США в Сибирь.Во время этого путешествия два брата раскрывают необычайную красоту и экстравагантность самого древнего и глубокого озера в мире. Кроме того, они исследуют огромную историческую и геологическую ценность Байкала и оценивают природную силу озера, которая, как мы узнаем из книги, проявляется в ее прямой связи с экологическим благополучием окружающих экосистем. Вдобавок ко всему, Sacred Sea также выявляет многочисленные экологические опасности, происходящие в настоящее время посреди озера, которые, к сожалению, не доводятся до сведения населения в целом.Более того, на протяжении всей книги Томсон на основе своих наблюдений устанавливает, что нынешнее состояние озера было вызвано многими эгоистичными людьми, у которых нет намерения поддерживать экологическую целостность этого бесценного озера.

Кроме того, стоит упомянуть, что Питер Томсон интересно структурировал книгу. В частности, книга разбита на три основные части, каждая из которых в основном посвящена одной соответствующей области. Чтобы уточнить, в части I в первую очередь обсуждаются все массивные геологические аспекты Байкала, которые делают озеро поистине уникальным; мы начинаем узнавать о замечательном зоопланктоне Ebischura Baicalensis, очень интересной Голымянке и единственной и неповторимой Нерпе, и это лишь некоторые из них.Кроме того, в части I также обсуждается историческая ценность озера и указывается, насколько оно древнее: «Ему не менее 25 миллионов лет — старейшему водоему с пресной водой на планете, более чем в тысячу раз старше Великих озер Северной Америки. Прежде чем была Россия или русские, прежде чем были люди или даже обезьяны, был Байкал» (Томсон 2007). С другой стороны, часть II в основном рассказывает о путешествии Питера Томсона к озеру. Это также касается его открытий окрестных деревень и поселений.И, наконец, часть III представляет собой общий обзор всей информации, с которой мы познакомились в частях I и II.

Несомненно, на протяжении всей книги мы сталкиваемся с многочисленными интересными главами, в которых рассказывается много интересных фактов и открытий, таких как упомянутые выше об эндемичных видах и общем возрасте озера. Тем не менее, стоит отметить, что больше всего мое внимание привлекла глава 5: В озеро — Глубоко.Я нашел следующую главу особенно увлекательной, потому что, как следует из названия, она описывает озеро изнутри его глубины и, таким образом, начинает знакомить нас со всеми видами, которые обитают исключительно в Байкале. Чтобы быть более конкретным, глава начинается с знакомства с зоопланктоном под названием Ebischura Baicalensis; мы особенно узнаем об интересной способности, которой обладает это существо, а именно о его способности фильтровать чашку воды в день, что, говоря словами, создает уникальную естественную систему фильтрации Байкала.Более того, Томсон также упоминает, насколько существование именно этого существа связано с Байкалом: «Говорят, что они не могут жить даже в стакане байкальской воды, вынесенной из озера» (Томсон 2007). Томсон описывает это явление, в шутку говоря, что «возможно, они умирают от тоски по дому» (Thomson 2007).

В следующей главе также обсуждается другой эндемичный вид озера Байкал – голомянка. В книге особо упоминается, что именно эта рыба обладает несколькими уникальными свойствами: способностью производить до 3000 полностью сформированных детенышей и обильным наличием в ней высокопитательного жира.Там же упоминалось, что «голомянок в озере почти столько же, сколько людей на земле» (Томсон, 2007). Поэтому можно сказать, что в Байкале довольно много именно этого вида.

Кроме того, в этой главе также упоминается, что, в отличие от любого другого озера на планете, Байкал содержит кислород даже в самых своих глубинах. Однако в главе 5 упоминается, что ученые до сих пор не могут установить, почему возможно следующее. Более того, Томсон даже говорит, что «возможно, мы с тобой будем мертвы до того, как они во всем разберутся.«Наука о глубоководных озерах в целом еще не очень хорошо изучена, как мы знаем» (Thomson 2007).

Наконец, в главе 5 рассказывается об одном-единственном пресноводном тюлене на планете — нерпе. Томсон упоминает, что эти необычные существа обладают достаточной устойчивостью, которая позволяет им заплыть в озеро на глубину до 300 метров. При этом они довольно быстрые пловцы и, по сути, долгожители. Питер Томсон даже упоминает, что, как и многие другие аспекты озера, происхождение нерпы в Байкале до сих пор остается загадкой.Однако в книге предлагается одно возможное объяснение следующему: вполне правдоподобно, что предки нерпы проплыли по рекам 3000 километров от ближайшего моря и в силу определенных геологических факторов поселились в Байкале. Хотя это может быть одним из возможных объяснений, у ученых до сих пор нет четкого ответа.

Несмотря на то, что книга написана в очень убедительной и элегантной манере, у меня все еще есть несколько критических замечаний, которые я хотел бы обсудить. Начнем с того, что сама идея книги с самого начала казалась отталкивающей.Чтобы уточнить, ясно, что Питер Томсон добился немалых успехов в своей карьере; тем не менее, он решил бросить все и отправиться в далекую страну со своим братом. При этом временами книга казалась размышлением Питера Томсона о его личной жизни, а не академическим обзором озера. Кроме того, я также хотел бы упомянуть, что я чувствовал, что мне не дали достаточного объяснения содержания, описанного всего в нескольких главах. Например, в главе, где автор рассказывает о происхождении нерпы, Томсон лишь вкратце упоминает, что с поселением людей посреди озера перекрылась связь, соединявшая море и Байкал; однако мы никогда не получаем ясного представления о том, о чем именно говорит автор.

В целом, следующая книга представляет собой ценную и увлекательную научную работу, которая, судя по многочисленным опубликованным отзывам таких редакторов, как The Phoenix, BBC Focus Magazine и New York Times, действительно является единственной в своем роде. Более того, стоит упомянуть, что Питер Томсон — фантастический репортер, который легко объясняет сложные политические и научные вопросы. Таким образом, «Священное море» действительно дало мне четкое представление об экосистеме Байкала; он познакомил меня с различными уникальными видами озера в простой и элегантной манере, которая искренне заставила меня почувствовать, что я сам исследую их.

 

Работа цитируется

Peter Thomson, LinkedIn , 2021. https://Www.linkedin.com/in/Peterthomson/

Томсон, Питер. Священное море: Путешествие на Байкал . Oxford University Press (Нью-Йорк, штат Нью-Йорк), 2007.

. .

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.